chronica.org

Текст статьи Дмитрия Быкова в “Новой газете”:

Замечательный прозаик и историк Владимир Шаров заметил года два назад, что нынешний период российской истории характеризуется ее уходом вглубь, на низовой уровень; внешние события стремятся к минимуму, поскольку слишком истощают народ и вообще дороговато обходятся. Тенденция эта, впрочем, не столько русская, сколько общемировая: когда в мире накапливаются противоречия, порождавшие прежде мировую войну, — теперь они сравнительно мирно выражаются в виде кризиса. Тем, кто опасается в России «оранжевой революции», бояться нечего: даже стопроцентно фальсифицированные выборы никого не заставят сегодня выйти на улицы. Единственный вариант развития, опасный для властей, — коллапс системы, разруха; он не исключен, но до него еще долго. Новая русская революция происходит плавно и выражается не в том, что народ обваливает государство, а в том, что уходит из-под него.

Когда несколько авторов — и я в том числе — заговорили об этом около трех лет назад, при нарастающем параличе так называемой вертикали, при нарастающей декоративности всех властных мероприятий, от выборов до встреч с подданными, — это вызвало скептические ухмылки. Главный аргумент сводился к тому, что русский человек без государства не может. Но государство государству рознь: без нормального нервного центра страны он, может быть, действительно не обходится, но паразитарный нарост, озабоченный в основном личным благополучием, ему совершенно не нужен. Если у государственной верхушки нет единой концепции прошлого, внятного представления о настоящем и убедительной для большинства версии будущего, то и на фиг такое государство: мы сами себе его построим, да уже и строим в действительности, просто этого пока не видно.

К сожалению — говорю «к сожалению», поскольку полуподпольные структуры обычно вредно влияют на психику участников, а легальное поле в России сегодня вытоптано почти до звона, — главной моделью гражданского общества у нас сегодня стал Интернет, и только по нему можно примерно отследить реальные процессы, идущие в стране. Нигде в мире «Живой журнал» не играет такой роли: там сегодня кипят дискуссии по важнейшим культурным, научным и социологическим вопросам — все, о чем следовало бы говорить в прессе и на телевидении, обсуждается и формулируется там. Общество самоорганизуется, налаживает связи с соотечественниками, помогает старикам, собирает деньги на лекарства для больных, вырабатывает новые учебные программы для детей и вообще живет интенсивной жизнью, не обращая ни малейшего внимания на замыслы кремлевских пропагандистов и их адептов. Всенародная поддержка режима — в процентном выражении — возможна всего в двух случаях: либо население зомбировано и запугано, а в стране осуществляются масштабные репрессии, либо ему по-настоящему положить на власть, и голосует оно, вообще не думая. Первый вариант — с этим, думаю, согласятся даже заклятые враги «кровавого режима» — у нас все-таки отсутствует.

Отпадение народа от государства можно считать свершившимся фактом, хотя процесс этот далеко еще не закончен; чтобы полноценно отпасть, нужно создать работающие негосударственные механизмы, а с ними пока не все благополучно, поскольку «настоящих буйных мало». Можно помочь единицам — кого-то вылечить и выучить, снять особо бесчеловечного начальника, даже создать альтернативную культуру, не имеющую выхода на телевидение, но более популярную, чем официальная. Но нельзя решить ни одну проблему глобально — обеспечить всех больных гарантированной помощью, помочь всем бездомным, дать всем детям достойное образование. Нужно сформировать альтернативное государство — и этот процесс обещает растянуться лет на двадцать — тридцать; не исключено, что люди, занимающие сегодня ключевые посты, будут совмещать это официальное членство в госструктурах с неформальными должностями в альтернативной, полуподпольной иерархии, как иные подпольщики, занимая официальные должности при немцах, тайно помогали партизанам. Думаю, таких агентов и сейчас немало во власти; эти люди хорошо позаботились о своем будущем. Надеюсь, сравнение никому не покажется кощунственным: власть сегодня функционирует именно в мягком оккупационном режиме, о чем не писал только ленивый. И
менно мягкие оккупационные режимы, избегая прямых репрессий, делают все возможное, чтобы представители коренного населения выросли не слишком умными (для этого существует ЕГЭ), лишились вертикальной мобильности и т.д. (В свете упомянутой мобильности особенно пикантен недавний тезис В. Третьякова о желательности сословного характера русской власти; именно сословность, столько лет губившая русское общество, признана теперь гарантией его стабильности, и это верно, ибо нет ничего стабильнее смерти).

К 80-летию Фазиля Искандера я брал у него интервью и спросил, что он думает об этом отпадении населения от государственности. Искандер оценил эту тенденцию отрицательно, сказав, что ситуация такого разделения приводит к взаимной безответственности. Кроме того, формы народной самоорганизации непредсказуемы и далеко не всегда предпочтительны. Это заставило меня задуматься о возможных формах этой грядущей самодеятельности. К сожалению, человечество знает опять-таки в основном два типа негосударственной народной активности: мафия и секта.

Оба хуже.

Казалось бы, в том, чтобы уйти из-под гнета столь бездарной и бесперспективной власти, нет ничего дурного. Вопрос лишь в том, как долго можно функционировать в партизанском режиме: мой великий белорусский однофамилец достаточно порассказал нам о нравах в партизанских отрядах. Был героизм — а были и произвол, и гнет, и травля; вообще, думается мне, сегодня пришло время перечитать национальные литературы позднесоветских времен. На окраинах народ и власть давно уже существовали отдельно: советские сановники либо вырождались в баев, встраиваясь таким образом в феодальное общество, либо бессильны были это общество изменить, как, скажем, почти на всем Кавказе. Один из самых точных прогнозов дала грузинская литература, и прежде всего — Нодар Думбадзе. Хотя и сам Искандер немало рассказал в «Сандро» и особенно в «Стоянке человека». В Грузии с самоорганизацией все обстояло хорошо — но именно там было построено криминальное, по сути, государство в государстве, где взятка управляла всем. Но коррупция, чего там прятаться, и есть один из вариантов народной государственности, альтернатива бесчеловечному или глупому закону. Государству можно противопоставить мафию — что, впрочем, годится не для всякой страны: мафия, она же семья, хороша на юге. Там много значит землячество, а народ более или менее ощущает себя единым телом. Россия слишком велика и холодна, в силу климата и долгой общенациональной депрессии мы слишком часто глядим друг на друга волками; если южане встречаются за границей — они друг другу искренне радуются, но русские друг друга раздражали бы даже на Луне. И потому наиболее частой формой самоорганизации русского сообщества становится секта.

Это слово имеет у нас негативные коннотации, а между тем стоило бы придать ему нейтральный смысл и по крайней мере описать фундаментальные признаки такого объединения. Разные исследователи выделяют разные признаки сект, но для нас особенно важны пять: 1) Ярко выраженная антигосударственная, антиофициозная и в каком-то смысле антиобщественная позиция. Дело, которое делаем мы, и вера, исповедуемая нами,  — не для всех и мгновенно обесценятся, став всеобщими и официальными. 2) Убеждение, что остальной мир лежит во зле, и только мы, избранные, спасемся. Формально широкая агитация — и строжайший, многоступенчатый отсев на входе. 3) Экзальтированная, взаимная приязнь и забота внутри секты — и столь же аффектированная враждебность к любому оппоненту; необходимость внешнего врага. Многочисленные и эффективные практики общей невротизации. 4) Секта не имеет идеологии, поскольку главной ее идеей является сепаратизм, копирайт на абсолютную истину и сопряженные с этим экстатические состояния, на которые подсаживаются, как на иглу. Чтобы имитировать идеологию, секта, как правило, прислоняется к бесспорной банальности: надо помогать детям, старикам, бомжам; проповедовать интернациональную дружбу; словом, бороться за все хорошее против всего плохого. 5) В любой секте наличествует «ближний круг», которому можно чуть больше — а иногда и намного больше; этот круг неизбежно формируется сам собой — и именно его конфликт с остальными в конце концов обычно разваливает секту, часто в два приема. Сначала появляется «отступник», которого все дружно травят, потом к отступнику постепенно присоединяется большинство.

Черты такой секты легко обнаружит любой посетитель оппозиционных сборищ или собраний движения «Наши», кото